ЭКО

Редакционный раздел

Пользователи : 13958
Статьи : 2843
Просмотры материалов : 11510798

      Свежий номер

     f2018 08

       Купить номер

 

Система интерактивного управления ростом Печать

Интервью с академиком РАН В.М.ПОЛТЕРОВИЧЕМ

 

 

– Виктор Меерович, как бы Вы оценили итоги развития российской экономики, имея в виду не только последнее десятилетие, когда она обнаружила способности к росту, но и предшествующие годы? Была ли эта способность как-то заложена в 1990-е годы или раньше, или же это «спонтанный» продукт нового столетия? Можно ли при этом разделить вклад государства и частного сектора в обеспечение роста?

– На мой взгляд, в 1990-е годы, переходя к рынку, мы сделали все мыслимые и немыслимые ошибки, что и привело к экономической катастрофе – падению валового внутреннего продукта на 40%. В самом конце прошлого – начале нынешнего века международные эксперты осознали неприемлемость «Вашингтонского консенсуса» как руководства для реформаторов. Наша экономическая политика постепенно стала более осторожной. Правительство отказалось от догм «либерального фундаментализма», хотя его рецидивы время от времени еще наблюдаются и неизменно приводят к потерям (как, например, в случае с монетизацией льгот). Возможно, вследствие более осторожной политики мы не поддались «ресурсному проклятию» и при повышении цен на нефть сумели не только нарастить потребление, но и накопить золотовалютные резервы. А ведь по строгим канонам это – совсем «не рыночная» мера. Резервы дают нам возможность пока справляться с кризисом. С другой стороны, сам факт их чрезмерного накопления – свидетельство того, что мы не сумели реализовать достаточное количество модернизационных проектов и уйти от сырьевой зависимости.

Я не уверен, что можно разделить вклад государства и российского частного сектора в обеспечение роста. Способ формирования частного сектора, избранный государством в 1990-е годы, послужил одной из главных причин катастрофического спада. С другой стороны, в период с 2000 по 2008 гг. экономика России росла довольно быстро, и важнейшая роль частных предприятий здесь несомненна. Стоит, однако, отметить, что ряд западных исследователей пытались сопоставить эффективность государственных и приватизированных предприятий в бывших плановых экономиках. Для России (в отличие от стран Восточной Европы) существенных различий не обнаружено. Иными словами, наш частный сектор почти столь же неэффективен, как и государственный.

– Вопрос об амбициях российских властей, да и не только властей: как России следует себя позиционировать в смысле стадии развития и как определить долгосрочные цели?

– Мы, с одной стороны, признаем (иногда даже преувеличиваем) наше серьезное отставание от развитых стран, а с другой – пытаемся делать вид, что за 10–15 лет в состоянии их догнать, если немедленно перейдем на путь «инновационного развития». Для этого предлагается «принудить к инновациям» отчаянно сопротивляющийся бизнес. Этот рецидив советского мышления ведет к поражению. Надо считаться с тем, что на нынешней стадии бизнесу выгоднее заимствовать уже имеющееся на Западе, нежели внедрять «принципиально новое». Правительство обязано помогать фирмам в решении этой отнюдь не тривиальной задачи. Разумеется, не забывая и о поддержке «принципиально нового», которое по мере успеха догоняющего развития будет играть все большую и большую роль.

Следует отметить, что эта точка зрения постепенно завоевывает сторонников и в правительственных кругах. В частности, она нашла отражение в недавно опубликованной программе Министерства экономического развития РФ «Инновационная Россия – 2020».

– Известен Ваш тезис о том, что роль государства в обеспечении экономического развития должна соответствовать его конкретной стадии. Не могли бы Вы чуть подробнее охарактеризовать, какой должна быть политика государства в современной России, и как оно должно строить свои взаимоотношения с бизнесом?

– Соотношение роли государства и бизнеса в экономике – одна из «вечных» экономических проблем. К сожалению, она сильно политизирована. Отчасти поэтому, но и в силу других причин мы наблюдаем циклы в процессе эволюции доминирующих экономических концепций. Так, в послевоенные годы большинство экспертов признавали лидирующую роль государства в модернизации, а в 1980-х годах произошел резкий поворот: государству все в большей мере отводилась лишь роль «ночного сторожа», агента, принимающего «правильные» законы и следящего за их соблюдением. Эта точка зрения, на самом деле, не следовавшая из теории, потерпела полное фиаско в девяностые годы, сыграла немаловажную роль в развитии нынешнего мирового кризиса и привела к беспрецедентным экономическим потерям.

Сейчас, кажется, все большее число сторонников завоевывает сбалансированный взгляд на государство как на участника и координатора взаимодействия между государством, бизнесом и обществом в тех весьма распространенных и важных ситуациях, когда наблюдается «market failure» – несостоятельность рынка. Все больший акцент делается на различные формы такого взаимодействия – частно-государственное партнерство, технологические и региональные платформы.

На мой взгляд, выбор доминирующей формы взаимодействия существенно зависит от стадии развития экономики. На стадии догоняющего развития необходимо интерактивное планирование, нацеленное на инициацию и разработку широкомасштабных проектов модернизации отраслей и регионов. Остальные формы могут использоваться в процессе разработки и реализации проектов, но сами по себе недостаточны. При этом основная роль интерактивного планирования – создание обстановки доверия, частичная компенсация недостатков институциональной системы. Эта точка зрения опирается на опыт быстро развивавшихся стран, обобщенный в нашей совместной с В.В. Поповым работе.

Интерактивное планирование, согласование различных типов экономической политики и национальная инновационная система, нацеленные на решение задач модернизации, – эти три элемента следует рассматривать как единую систему интерактивного управления ростом. Такова концепция, положенная в основу недавно вышедшей под моей редакцией коллективной монографии «Стратегия модернизации российской экономики».

– Какие главные опасности для российской экономики Вы видите на ближайшие 10–20 лет?

– Я вижу две главные и притом взаимосвязанные опасности. В ближайшие 10 лет грядет новая техническая революция, основанная на использовании био- и, особенно, нанотехнологий практически во всех отраслях народного хозяйства. Зависимость мировой экономики от нефти и газа будет существенно ослаблена. Уже сейчас наши позиции на газовом рынке не те, что были пять лет назад, вследствие появления новых технологий производства сжиженного газа из сланцев. Ситуация станет драматической, если экономические трудности возникнут в Китае, одном из главных потребителей нефти в мире. Если за эти 10 лет мы не создадим технологическую базу для перехода к несырьевой экономике, то еще больше отстанем от Запада.

Экономические неудачи в сочетании с непродуманной социальной и демографической политикой, дальнейший рост неравенства могут привести к социальному взрыву, и как следствие, – к экономической катастрофе. В этом – вторая и, на мой взгляд, очень серьезная опасность.

– Хочется также задать вопрос о настоящем и, может быть, не столь отдаленном будущем российской экономической науки. Наш журнал читает очень разная аудитория – в том числе люди, не являющиеся в настоящее время профессиональными экономистами, но активно «идущие в экономику». Им нужны ориентиры. Что Вы можете посоветовать, скажем, математикам или представителям технических наук, которые хотят разбираться в экономике?

– Математики и инженеры, пытающиеся понять, что это за наука – «экономика», обычно плохо представляют себе, какие трудности и соблазны им придется преодолевать. Прочитав пару теоретических («модельных») статей в западном журнале, математик обращается за разъяснениями к знакомому экономисту и нередко обнаруживает, что тот хуже «разбирается в формулах», чем он. Возникает ощущение, что владеющий математическим аппаратом легко может занять «достойное место» в научной экономической иерархии. Но вот настойчивый «молодой специалист» пытается извлечь из теории объяснение наблюдаемых явлений и осознает, что в результате изучения теории его непонимание лишь углубилось. Теперь он больше прислушивается к мнению знакомого: тот, возможно, говорит что-то осмысленное, но совсем не в терминах «моделей»! Для того чтобы отчасти преодолеть этот разрыв между экономической теорией и экономическими реалиями, а отчасти – смириться с его неизбежностью, требуется не один год упорной работы.

И, если позволите, еще один совет, особенно для тех, кто хочет что-то понять в экономике, но не готов тратить на это слишком много времени: никогда не забывайте, что все очевидные суждения делятся на два класса – верные и неверные. В отношении суждений об экономике это особенно важно.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

 

Похожие ccылки